История костей. Мемуары - John Lurie

редко приводит к чему-то реальному. Слава настигает вас отвратительными способами, со всех сторон, и нет никакого способа защитить себя, особенно если у вас нет ни гроша.

Но ты получаешь от этого кайф и очень хочешь, чтобы это продолжалось. "Кто-то в аэропорту не узнал меня. Я должен это исправить".

И теперь мою бедность трудно носить. Это не круто - быть знаменитым и не иметь средств, чтобы изолировать себя. Я иду по улице, немного похмельный, в рубашке, которую не успел постирать, и все меня знают. Они смотрят. И вот я уже на обложке журнала, который смотрит на меня со стеллажа у магазина. Кто я? Тот ли я человек, крутой и уверенный в себе, в чистой одежде, или этот несчастный, пытающийся пройтись по Второй авеню?

Тем летом, до выхода Stranger Than Paradise, я был с Лиз. Я действительно был с Лиз и не думал о других девушках. То, когда ты идешь по улице и даже не смотришь на привлекательных женщин, потому что твой механизм просто не включается от этого. У меня есть то, что я хочу, не нужно искать. Вы можете сидеть в ресторане на улице, и красивая задница проплывает в нескольких дюймах от вашего лица, так близко, что вы можете почувствовать ее запах, а вы даже не поворачиваете голову. Это, конечно, через месяцы, а иногда и годы, со временем проходит. У нас с Лиз также было понимание, что если я в разъездах с группой, то, конечно, буду встречаться с другими женщинами, и то же самое касается ее, пока меня нет.

Но теперь все девушки хотят увидеть мой пенис. Может быть, это как-то связано с тем, что на экране можно увидеть кого-то в десять раз больше своего обычного размера. Нет, дело не в этом, а в чем-то другом. Я не знаю, что это. Интересно, на каких жутких знаменитостей бросаются женщины? Может, на всех. Какая ужасная мысль.

Впервые я увидел этот взгляд у театра в Париже. Тем летом после Канн группа была в турне по Европе. В кинотеатре шел фильм Variety, и Бетт Гордон попросила меня прийти и сказать несколько слов после фильма в каком-то культурном месте.

Я беру такси и выхожу, но не могу понять, где находится театр. На улице стоит симпатичная молодая женщина с пуговицей, на которой написано, что она работает в этом заведении. Я говорю: "Извините". На ее лице мелькнула вспышка узнавания, и она открыла. Просто открывает.

Не то чтобы я ее привлекал, но что-то другое. Я спрашиваю дорогу, и она дает мне этот феромон, как бы говоря: "Ты можешь получить меня, если захочешь. Я пойму, если ты не захочешь, но если я тебе нужна, я доступна для тебя. Возьми меня.

Она была красива, и более того, в ее лице была такая черта, по которой можно было понять, что она не только умна, но и добра, и, кажется, понимает все странности и сложности жизни, независимо от того, насколько она молода. Мне следовало бы сразу же жениться на ней и пропустить все остальное красивое, сексуальное, отвратительное безумие, которое должно было произойти.

Я захожу в боковую часть кинотеатра, и люди, которые ведут это мероприятие, дают понять, что переполненный зал пришел не для того, чтобы посмотреть фильм, а потому что было объявлено, что я буду там. Но мне нечего сказать. Я собираюсь просто ответить на вопросы. На самом деле я приду просто в качестве одолжения Бетт Гордон.

Невероятно. Я начинаю говорить, и все женщины в толпе падают в обморок. Три дня назад в Нью-Йорке я был точно таким же человеком. Выглядел, ходил и говорил точно так же. Никто не падал в обморок.

Вопросы закончились, и наступила забавная пауза. Я стою там, и раньше мне не доводилось заниматься подобными вещами. Я чувствую себя немного глупо. Несколько ребят из группы, игравшей в партитуре, выходят в зал. Дуги поднимает руку. Я вижу, что это Дуги, и обращаюсь к нему, как к школьному учителю.

"Да, Дуги?"

"Можно я пойду в ванную?"

"Да, Дуги".

Он встает и выбегает из комнаты.

Осенью "Незнакомец" - большое событие на Нью-Йоркском кинофестивале. Мы с Эстером недоумеваем, как Джим "эм, эм, я не знаю" Джармуш был провозглашен авюрером и грядущей силой в кино.

Мы на балконе в Линкольн-центре. Самые шикарные места. Я сижу рядом с Лиз, со мной Джим, Сара Драйвер, продюсеры и люди с фестиваля. Это шикарные люди на шикарных местах.

Лиз кажется скучной и неуютной среди всех этих шикарных, фальшивых культурных штучек.

Она шепчет мне на ухо: "Хочешь минет?".

Я - звезда фильма, открывающего Нью-Йоркский кинофестиваль в Линкольн-центре, но в тот момент минет звучит куда более убедительно и реально. Поэтому мы тайком покидаем VIP-места на балконе. Лиз заходит в дамскую комнату, чтобы убедиться, что все чисто, и большую часть фильма мы занимаемся сексом в туалетной кабинке.

Меня попросили выступить в одном маленьком клубе в Виллидже. Слишком маленький для группы, но парень решил, что я смогу сыграть там соло.

Когда я соглашалась, я и не подозревала, насколько маленькое это место. Там помещается всего около сорока человек. Поскольку место крошечное, парень не дает объявлений, и там вообще почти никого нет. Я написал три пьесы, а в третьей заставил Лиз и Ребекку танцевать на G-стрингах. Просто так. Я не думал об этом, просто делал это, чтобы что-то сделать, и, конечно, ради денег, потому что у меня их не было.

Когда я иду играть, в толпе всего около двадцати человек. Это кажется очень странным и голым. Но кажется, что каждый из присутствующих - это кто-то. Я не могу сейчас вспомнить, кто именно. Знаю, что там были Франческо и Альба Клементе, Джон Сейлз со своим продюсером и еще несколько известных людей. Так что комната и так небольшая, а тут еще и неуютно пусто и интимно. Обычно мне удается выкрутиться, но сегодня звук дерьмовый, и я не могу.

Я особо не готовился, а люди, которые там присутствуют, почти все в той или иной степени тяжеловесы. Я даже не знаю, как они могли узнать об этом, но мне неловко, что они стали свидетелями этого безвкусного фиаско. Лиз и Ребекка обсыпали себя блестками, которые в итоге попали и на меня. Блестки трудно смыть, поэтому я вся в блестках, когда выхожу на сцену.

The Village Voice